Что я прочитал?
12 зимних книжек
Зима получилась сезоном безвременья – книгу года, елизаровскую «Землю», я прочитала еще осенью, премиальные списки отложила до весны. Потому навалилось все скопом: альбомы по искусству вперемешку с детскими рассказами, жесткими мемуарами, классикой и переводной прозой по заказу редакции. Це далеко не все: что-то я не дочитываю, а выбрасываю в мусор, что-то изучаю в оригинале, а кое-что проходит в рамках заполнения таких непозволительных пробелов, что и включать-то стыдно.

12 злобных зрителей, то есть книжек, – в студию!

Левенталь. Сцена и живопись
2018

С театральным художником Левенталем я познакомилась значительно раньше, чем со своим мужем – хрустальные розы, висящие над золотой головой Миронова-Фигаро гипнотизировали меня, считай, все детство. На ноябрьской ярмарке я узрела, наконец, альбом его работ на стенде Бахрушинского музея – и театральных декораций, и живописи, и графики – и не нашла ничего лучше, чем выпросить книжку у однофамильца.

А еще я поняла, почему Левенталь успевал оформлять спектакли, пожалуй, для всей театральной Москвы 60-70-х. Потому что умел много работать и не охуевать от собственного величия, назовем это так. Я, кстати, к своему стыду, не знала о существовании звания «Народный художник» – а оно было, и Левенталь его удостоился перед самым упразднением в 1991 году.

«Меня учили, что если хочешь быть хорошим художником, то обязан всю жизнь писать по восемь часов в день. Я не верю в талантливых людей, которые спонтанно работают».
«Более того, если ты вдруг решил, что ты сделал хорошую работу, — Господи, какой же ты идиот!... Ну сделал, да. Чего ты там открыл?! Дальше иди. Открывай — если можешь открыть!»


Между прочим, этот букет роз, меняющий цвет на протяжении всего действа, эти шкатулочки-столики-стульчики «Фигаро», эти пускающие в зрительный зал солнечных зайчиков зеркальца на костюме Миронова, эта «любимая иллюзия» великого артиста покорила не только меня – на спектакль было не прорваться все восемнадцать лет, ни в Москве, ни в Петербурге, ни в Риге. Но похоронили исполнителя главной роли, вопреки расхожему мнению, все-таки не в бархатном камзоле Фигаро, а в обычном черном фраке, чуть ли не с плеча Иосифа Кобзона.

Сам Левенталь же счастливо дожил свои годы в Америке, на ферме у детей в Мэриленде. Писал про это картинки, иногда наезжал в Москву – но, кажется, ужасно тосковал по своей фейерверочной творческой юности. Еще бы!

Александра Архипова, Анна Кирзюк. Опасные советские вещи
2020

Опасны не советские вещи, а эта книженция – плохо слепленная, дешевая спекуляция одновременно на ностальгии по утраченной эпохе и лютой ненависти к ней. Второго тут оказывается больше: бедные-бедные советские дети готовы сосать писю иностранца за жвачку, злые и мерзкие воспиталки в детском саду заставляют их за это жрать помои ведрами, а другие, еще более ужасные советские люди расчленяют собственных детей в блокадном Ленинграде. По наивности своей я считала антропологию наукой, то бишь областью знания, хоть капельку лишенной субъективности. Брать пять расхожих легенд и мазать их черной-пречерной краской – совсем не похоже на науку, больше смахивает на буллшит.

Что мы имеем в сухом остатке? Историю о профиле Троцкого на спичечном коробке, светящиеся ковры с Мао Цзедуном, джинсы с сифаком и лезвия в заграничных жвачках, черную «Волгу», на которой разъезжает страшный Берия. И – до бесконечности много спекуляций с подтасовками. Люди, говорят Архипова и Кирзюк, брезговали покупать продукты с лотков – имеются в виду цыганские петушки на палочке и пирожки с непонятной начинкой на вокзале. Это – говорят авторки – свидетельствует о ксенофобии советского человека.

Пишут это толерантные московские умницы, которые, конечно же, никогда не корчат презрительные морды при виде уличных киосков с грязной шавухой и беляшами и затариваются продуктами исключительно у дяди Вазгена, обходя модный «Вкусвилл» за три тысячи шажков. Простота, девачки, бывает хуже воровства, ей-богу.

Мария Бурас, Максим Кронгауз. Тысяча лет и один день
2019
Ну очень я люблю издательство «Волчок» и очень уж горюю, что ребята работают только с «Лабиринтом» (впрочем, неприятность эту мы вроде изживаем и вскоре будем радовать вас их классными детскими книжками в «Голосе»). «Тысяча лет и один день» – это такой забавный микс на основе восточных сказок с их сладкой манерностью: в обычную среднюю школу залетает редкая птичка, за ней прибегает хозяйка-принцесса, притворившись школьницей, а птичка-то оказывается ее сахарным принцем-возлюбленным, ну и дальше все там вокруг этого закручивается. Сюжеты знакомых с детства сказок переиначиваются, теряют свою величавую напыщенность, поворачиваются смешной стороной – сюда же накладываются ироничные иллюстрации, которые сделала Алиса Юфа, – ну и все, вот вам ладное чтение на вечер под пахлаву и рахат-лукум.

Эми Вандербильт. Этикет
1972
Предыстория такая: я обожаю наблюдать за изысканными тетками. Редко когда, к сожалению, женская манерность приятна и представляет собой нечто большее, чем подцепленные невесть откуда фальшивые жесты тетек в голубых хэбэшных колготках. Это-то как раз блевотная история, смешная, противная. Выдуманный образ интересен тогда, когда за ним стоит какая-то история – история этих плавных жестов и оборотов речи, этой насмотренности в стиле, лаконичности в одежде, история придумывания каких-то фишечек типа жабо, корсетов, мушек – короче, интересно, когда над своим образом, пусть и не очень органичным, человек работает годами, когда маска создана мастером своего дела.

Вот в этом смысле мне интересна Татьяна Полякова – женщина, которая живет на своем розовом облаке в обнимку с серебряными ложечками: это, говорит она, моя added value, никому не отдам. Оттуда Полякова изо всех сил боготворит Эми Вандербильт и постоянно повторяет, что всему обязана ей и ее книжке про этикет, написанной в начале семидесятых.

Сюрприз первый – на русском эту книжку не достать. Издавалась она всего однажды, не очень большим тиражом, на алибе стоит бешеных денег. Издавалась, кстати, в 1996 году – ведь это же САМОЕ ВРЕМЯ для того, чтобы узнать, куда складывать фамильные бриллианты и как правильно подавать утку конфи, если у тебя пока мало прислуги, а на обед вдруг заехал губернатор.

Окей, хорошо! Я честно пыталась напитаться знаниями великосветских женщин: как правильно составить письмо благодарности, как дать объявление о помолвке в газету, как правильно курить трубку и сморкаться за столом, выбрать женский автомобиль и главное – как быть по-настоящему изысканной женщиной. Должна ли маленькая девочка делать книксен? Как ссуживать деньги прислуге? Как вести себя со знаменитостями?

Слушайте, да нет, это же просто роман: «Подросток и наркотики», «Заявление о приеме в колледж», «Разъезд или развод?», «Женщина без спутников в коктейль-баре и ночном клубе», «Посещение военного корабля» и, наконец, глава «Вы получаете приглашение в Белый дом», а сразу затем «Аудиенция Папы Римского».

Славно-славно!

Вот как роман о неведомой жизни прошлого века я и листала эту книжку – типа лотмановских «Бесед о русской культуре» в свое время. У меня дух захватывает от таких бытовых мелочей, чесслово. К жизни, правда, применимо только одно правило, которое часто забывается тетками в голубых колготках: если ты не в силах соблюсти абсолютно все великосветские формальности, веди себя максимально просто, не корчи томные морды и не пытайся прыгнуть выше своей глупой головы.

Из советов поконкретнее два полезных у Вандербильт все же есть, ловите и пользуйтесь:

«Большинство людей пребывают в заблуждении, что автор располагает бесчисленным количеством экземпляров своей книги, специально предназначенных для друзей и знакомых. Многие считают, что просьба подарить авторский экземпляр книги с автографом покажется ему чрезвычайно лестной.

Современные контракты, как правило, предусматривают десять авторских экземпляров в счет гонорара. Если автор хочет их продать, то это касается только его самого и налоговой инспекции. Между тем его литературный агент, мать, жена, теща и ближайшие друзья жаждут получить по экземпляру, да еще два экземпляра надо оставить для личного архива. Таким образом, каждая просьба ставит автора в достаточно сложное положение: он вынужден платить издателю за свои книги из собственного кармана, что, даже в случае скидки, может ощутимо ударить по его бюджету»
.

«Если у вас в гостях писатель или певец, никогда не просите первого прочитать вашу рукопись, а второго – прослушать вас».

Аминь.

Письмо с подснежником
2019
Еще одна книжка от «Волчка», которая показалась мне ужасно трогательной. В сборнике – разные маленькие рассказы для примерно начальной школы, correct me if I'm wrong. Центральный текст, который, собственно, про письмо с вложенным в него подснежником, рассказывает про первую неудачную влюбленность, когда так ждешь и надеешься, а в итоге получаешь облом. Но в этом нежном возрасте разочарование еще не страшно, все впереди: и любовь настоящая, и весна, и цветы охапками.

(Потому я детские книжки и люблю так сильно, вырастать в ближайшее время не планирую.)

Дина Бродская. Марийкино детство
1938
Книжка, прочитанная мной в полупустом поезде Санкт-Петербург–Воронеж, который шел шестнадцать часов через противный мокрый снег. Девочка Марийка растет где-то на юге Украине и живет на кухне у богатых господ – просто потому что ей не повезло родиться в семье кухарки. Впрочем, и семьи-то никакой нет, мать воспитывает ее одна. «Кем я буду, когда вырасту?» – спрашивает Марийка. Мать злится: «Кем-кем – кухаркой или прачкой, выбор у тебя, что ли, есть?» И правда – выбора никакого нет. Господская дочка, с которой Марийка играла в раннем детстве, поступает в гимназию и вертится среди красивых ухоженных девочек в лакированных туфельках, а Марийке теперь дозволено иногда приносить ей в школу обед. Все идут на день рождения к соседской Галечке – а у Марийки ни подарка, ни приличного платья нет, один батистовый платочек. И никем ей не стать, и никем не быть, и такая от этого берет злость и тоска – что, когда в пространство текста врываются красные, начинаешь хлопать в ладошки – ну а там у Марийки с матерью появится жилье, человеческая работа и бесплатное образование, уж простите за спойлеры.

Судьба самой Дины Бродской оказалась печальнее – написав еще буквально пару повестей после «Марийкиного детства», она погибнет в блокадном Ленинграде в возрасте всего-навсего тридцати двух лет. Даже ни единой фотографии ее не сохранилось.

Мишель Уэльбек. Покорность
2015
Люблю Уэльбека я, но странною любовью… Кажется, сходные чувства Уэльбек питает сам к себе – судя, хотя бы, по тому, как лихо он расчленил собственный труп в романе «Карта и территория», охуенном, между прочим, романе.

«Покорность» – политический памфлет, из-за которого произошел весь сыр-бор в далеком пятнадцатом году («Сегодня Мишель Уэльбек теряет последние зубы, завтра – принимает ислам»), я как-то пропустила – не специально, просто не было оказии прочитать. А тут вдруг наконец и электронная книжка согласилась работать, и электронная версия попалась корректная, и времени оказалось столько, сколько нужно – привет январским каникулам.

Впечатление осталось, впрочем, скомканное: до полноценного худлита не дотягивает, до яркого высказывания – тоже. Что-то такое, набросок программы партии, мысли вслух, черновичок не романа даже, а повести – распиаренный, кажется, так широко только благодаря скандалу с Шарли Эбдо и действительно классной обложкой с Моной Лизой в черной бурке. А в остальном – бывали у нас Уэльбеки и получше (хоть и настолько же озабоченные темой половой ебли и собственным интеллектуальным превосходством).

Лариса Романовская. Слепая курица
2019
Книжка, которую я номинировала на «Нацбест» – благодарностей пока не получила, только по шапке от всяких фанатов воздуха свободы. Повесть очень хорошая, любой ребенок девяностых can relate: как мама и папа теряют нормальную работу и становятся челноками/продавцами в ларьке/таксистами/рэкетирами, как приходится жрать пустые макароны и молиться на «Сникерсы», как где-то там мимо тебя на огромной скорости проносится красивая жизнь, а ты ее не то что ухватить не можешь – чтобы просто посмотреть, приходится вставать на цыпочки и тянуться из последних сил. Главная героиня выбирает побег, внутреннюю эмиграцию – и зарывается в книги. Этот путь, судя по всему, оказывается единственно верным и позволяет вынырнуть на поверхность – пережить и гадость бытовухи, и тесноту домашнего мирка, и развод родителей, и легкую травлю в школе, все-все перетерпеть, уходя головой в другие миры. Ослепнуть ненадолго и даже отупеть, как твоя замороженная курочка.

Кора Ландау-Дробанцева. Академик Ландау. Как мы жили
1983
С точки зрения того, как там дела обстояли с самим Ландау, я написала вот здесь, очень зло и подробно.

Теперь – о том, как шли дела у Коры.

Как и книжка Егоровой, шыдевра Ландау-Дробанцевой меня сначала очень возмутила, с точки зрения нанизывания фактов, с точки зрения бездарности приемов, с точки зрения омерзительного натурализма. Потом – заставила крепко задуматься над одним простым вопросом: зачем сочинять бездарные разгоны о трудной судьбе выдуманной женщины, если вот – уже есть настоящее? И все это – и мучительная любовь Егоровой, и страшный абьюз Корочки Ландау, и собачья любовь Рыбникова к Ларионовой, и трагедия Даля-Дорошиной-Ефремова – все уже было, и было на самом деле, и было в ТАКИХ декорациях, которые не сможет воссоздать ни один, даже самый талантливый романист.

Буду цитировать одну неглупую блогершу: это, считай, наши мамы и бабушки. И они прожили ту же жизнь, жизнь с издевательствами, обманом, побоями, потерянными детьми, изменами, разводами, предательствами. Кто внушил нам, что нас ждет другое, розовое сладкое будущее?

Они прожили ту же жизнь – и как, прости душу грешную, автофикшен, их проза всегда на голову будет выше любой придуманной из головы писюльки любого дяди или тети. Но нет – все забыто, все засунуто на полку «недостойного» чтива (какая манипуляция, а!), чтобы втюхать нам придуманные страдания на ту же тему.

Читайте, девачки, мемуары взрослых женщин – поседеете за одну ночь, как Хома Брут, зато поймете, как тут все устроено.

Александр Островский. Лес
1871
Пьеса, которую осторожно обходит вниманием школьная программа по литературе – и немудрено. Если кто не знает сюжет, богатая помещица лет пятидесяти вдруг осознает, что хочется трахаться с молодыми мальчиками. Почти так дословно и говорит:

Гурмыжская. Послушай, Улита! Скажи мне, только говори откровенно... когда случается тебе видеть красивого молодого человека... не чувствуешь ли ты чего, или не приходит ли тебе в голову, что вот приятно полюбить...
Улита. Что вы это! Старухе-то? Забыла, матушка барыня, все забыла.
Гурмыжская. Ну, какая еще ты старуха! Нет, ты говори!
Улита. Уж коли приказываете...
Гурмыжская. Да, приказываю.
Улита. Разве когда мечта (нежно)... так иногда найдет вроде как облако.
Гурмыжская (в задумчивости). Поди прочь, мерзкая!

Гурмыжская, не выпуская руку из трусов, находит какого-то пронырливого дурачка, ну и покупает его за деньги, женит на себе. И почему-то это вызывает у всех дикое возмущение – где-то тут в камеру поворачиваются герои другой пьесы Островского, господа, разыгравшие тело молодой бесприданницы Ларисы в орлянку, и лениво спрашивают: «А что такого?» Им – можно. Гурмыжской – нельзя.

Правда, главная героиня пьесы еще и жадная, и ревнивая, и глупая, ее за это по щекам хлещут. В экранизации ее играла великая Целиковская, а Буланова, ее молодого любовника, сыграл Садальский – да-да, который «кофелёк-кофелёк, какой кофелёк».

Меня больше всего поразило, что для фильма отсняли даже сцену, в которой Буланов сует свое лицо барыне под юбки, камера поднимается, у нее закатываются глаза, и она шепчет пошло-пошло: «Малллльььььчччччиииик». Целиковская устроила скандал, отказалась снимать эту гадость. Ее уговорили, но в процессе финального монтажа кусок с «мальчиком» все равно отрезали. Это все Садальский рассказал, который сам на романах с пожилыми актрисами собаку съел. Чего только ни сделаешь для борьбы с сексизмом.

Эндрю Шон Грир. Лишь
2019
Про «Лишь» я успела и уши всем прожужжать, и в «Прочтение» рецензию накатать, и подумать много-много раз. Это книжка вот какая: как если бы вашу любимую «Маленькую жизнь» кто-то переписал по-нормальному, по-честному, сократив объем текста в пять раз, а количество пиздостраданий (или хуестраданий?) – в десять. На выходе получилась хорошая история про то, что никто не идеален, вечной любви не бывает, а быть не первым – не самым красивым, не самым талантливым, не самым мудрым или популярным – нормально. И да, это первая за долгое время книга про ЛГБТ без насмешки, презрения или наоборот, сюсюканий с ореолом непременного мученичества над головой главного героя. Спокойненько и хорошо. Про счастьице и покой.

Борис Акунин. Азазель
1998
В феврале на всех нас напал ретроградный Меркурий, «Меркурий пошел в Петроград». Меня лично он заставил читать Акунина – но только потому, что мне попался бумажный экземпляр самой первой книжки и только потому, что Акунина до того я в руки не брала – не считая того времени, когда я подрабатывала в лавке букиниста и относила эти томики пачками на помойку.

Я – дворовый ребенок. В том смысле, что каждый летний денечек моего детства начинался с криков с улицы: «А На-а-а-астя выйдет?» Огромной компанией мы во что-то там играли, кого-то женили, строили какие-то шалаши, интриговали и влюблялись.

И была там такая рыжеволосая девочка чуть старше нас, тоже Настя. Она была очень умная и очень серьезная. Серьезная до такой степени, что однажды осенью мы с ней набрали яблок и сухарей, засунули все в шуршащие пакеты из-под овсяного печенья и пошли на угол дома, к кафе «Северянка» – закапывать припасы на зиму. Там она мне рассказывала, как влюблена в Фандорина и как обожает роман «Азазель» – только-только вышел сериал по книге, карета не успела превратиться в тыкву. Я сразу поняла, что это что-то очень взрослое и умное, пока недоступное моему пониманию – зато уже доступное ей.

Потом одна девочка Настя стала участвовать в балах-реконструкциях, поступила в художественное училище, стала очень-преочень красивой спокойной женщиной, а вторая проебала все полимеры, отучилась на трех филфаках и возненавидела Акунина, не читая ни одной его книжки.

Теперь могу ненавидеть с полным правом.

Потому что все эти картонные человечки, которые у него бегают, пищат, стреляют друг в друга и чудесно спасают свои плоские жопы на скомканном полотне девятнадцатого века – они только и могут понравиться, что в одиннадцать лет. Потому что тети и дяди из девятнадцатого века не говорят друг другу: «Эй, стоп!» посреди важного разговора, не называют друг друга Петрухой и Андрюхой, не перескакивают десять чинов вперед по чистой случайности и не прибавляют словоерс всякий раз, когда автор о нем вдруг вспомнит. И потому, наконец, что акунинское посвящение «памяти великой русской литературы» в начале книжонки выглядит не то убогой издевкой, не то кощунственной безумной эпитафией высокомерного разводилы.

Э, нет, Акунин, нет, рано начал хоронить! Поживем еще, увидим.
Рисунок на обложке: Маша Марс