что я прочитал?
Конец каникулам:
7 покалеченных книг
– Я не могу, – вздыхает девочка с фиолетовыми волосами, – я так сильно… relate. Меня же тоже зовут Катя. И меня тоже дразнили в школе.

Девочка пришла ко мне на собеседование и отвечает на вопрос о любимых книжках. Я спрашиваю об этом всегда – порой выясняется страшное. Порой людям нравится «Калечина-Малечина».

– А чем, – пытаюсь подобраться к сути вопроса, – чем она вам так нравится-то?
– Ну, я и сама не знаю, – опять вздыхает и болтает ногами почему-то в золотистых сандаликах при десяти-то градусах тепла.

Пока я думала, как сформулировать свои претензии к библии обиженных кидалтов, случилось два важных события. Первое – мой экземпляр «Калечины» сожрал пес. Случилось это не вдруг, книжкой я подпирала слишком короткую ногу старого стола и, видимо, подсознательно хотела, чтобы это исчезло с горизонта. Хуже книги в комнате не нашлось.

Второе – Евгения Некрасова выпустила новую шыдевру. И вот, когда уже эта, новая, шыдевра появилась на полках, мне все-таки пояснили, в чем гениальность нетленки. Оказывается, это первая книжка, в которой детство предстает как оно есть – временем темноты, бесправия и ужаса. «Солененьким», блять, оно предстает. Настоящим.

И от этого я меня вконец разбомбило. Терпеть нет больше сил.
Факт номер раз: пиар-кампания покалеченной книжки строилась на том, что это-де первая взрослая книга с картинками. Положим, это неправда. Да и книжка-то не очень взрослая, признаемся честно – а то, что одно матерное слово заставило РЕШ поставить маркер 18+ и затянуть ее в целлофан, вообще ничего не значит. К иллюстрациям никаких вопросов нет, но с каких пор они влияют на качество текста?

Факт номер два: сюжет, построенный на том, что у ребенка все плохо-плохо-плохо-еще хуже-совсем невмоготу, не нов. История несправедливо обиженных тянется аж со времен «Карлсона». Реализовывать вот только его можно по-разному – смешно или трагично, с пропеллерами в заднице или вот, с кикиморами из духовки. Мой любимый пример – книжка Павла Санаева «Похороните меня за плинтусом». Загляните в текст, и вы увидите историю трагичную, но вместе с тем очень живую и смешную, историю, где всех жалко, историю, где всех как-то понимаешь. Теперь посмотрите экранизацию, которую одна на себе вытащила Светлана Крючкова. Там ребенка натурально хоронят, как попросили, – и не просто так, а в ванне с дерьмом.

Факт номер три: здесь есть явные приветы «Чучелу» – от желанной короткой стрижки вместо косичек до мучителя по фамилии Сомов и игры с перебрасыванием портфеля, то, что в детском народе называется «в собачки». Вот эта попытка примазаться почему-то особенно бесит.

В Чучеле все плохие по-разному – или даже не плохие, а несчастные. Да, представляете, у всех своя боль, не только у той, что колошматится. И у тех, кто ее вдруг травит, наверняка болит еще сильнее. А Евгения Некрасова мажет всех черной краской – сраное Подмосковье, сраные роботы-родители, сраные благополучные одноклассники, сраные рыбоглазые училки, сраная школа, сраная работа, сраная жизнь.

А в конце «Калечины» произошло знаете что? Все эти уроды получили по заслугам, вот! Училку уволили, красавицу класса упекли в интернат, обидчик ногу сломал. Так их, мразей, так!

«Чучело» – это книга про человеческое достоинство. Это книга про милосердие. Она про боль и красоту прощения.

«Калечина» – это книга хуй пойми про что.
Факт номер четыре: перед нами вареник, в который засунули весь вчерашний творог. То есть здесь не только буллинг, ставший невероятно популярной темой – вплоть до того, что если тебя в школе не травили, то, значит, ты сам главный булли и моральный урод. Но этого мало, мало этого! Тут еще и психическое насилие над мамой, и бедность, и конечно конечно конечно разумеется педофилия. На том месте, где родной дядя начинает лезть Кате под футболку, брови уезжают на затылок. Просто, блять, 33 несчастья Лемони Сникета.

Факт номер пять: наконец, она просто скучная – несмотря на все выверты. Надеешься-надеешься, что кикимора придет и весело всех размандит, а выходит говно какое-то унылое: проехались на дачу в электричке, зашли за чипсами в ларек.

Ниже я накидаю список «соленых», «калеченных» и при этом действительно важных и просто офигенских книг, за пиар которых мне, увы, не заплатят. Но они намного сильнее хитрой-модной нетленки с картинками – гарантирую гарантированной гарантией.
1. Без кикиморы, с серой жутью и послевоенным Ленинградом:
«Лиловые Люпины» Нонны Слепаковой
1990

В свое время она поразила меня плотностью, какой-то пугающей образностью текста и атмосферой мрачной-мрачной серой тучей, в которой существует главная героиня. На дворе пятьдесят третий год, весна выдалась холодная, по Невскому не побродишь, дома мать и бабка устраивают… не ад даже, а морок, из которого не выберешься. Восьмиклассница Ника считает себя тем, чем можно считать в это возрасте – некрасивой, неумной, последней в очереди на счастье. Но никакой просительной нотки тут нет, есть гордость бунта – книжка про время перелома, когда хочется обжиматься в подъезде, все равно с кем, хочется выходить гулять по мостам до ночи, а больше всего хочется, чтобы оставили в покое. Тут-то и начнется вся травля – от которой сбегаешь то в Зоопарк на Петроградке, то в лабиринты Васильевского, а то и вовсе на Смоленское лютеранское.

Они все, конечно, оказались теперь совсем рядом, отделенные лишь дверью, но она, тем более в такое время, всегда закрыта на крюк – никто не появится. Другие опасности сократились: проходили, и то изредка, только жильцы верхних этажей. К тому же здесь было теплее и, самое главное, можно стало целоваться, сидя на подоконнике площадочного окна с кое-где сохранившимися старинными пупырчатыми витражными стеклами. Мы прильнули друг к другу – МОЙ, всполохнувшись, разбежался вовсю, обжигающе отгораживая нас от всего на свете.

Хлопнули на втором этаже чьи-то двери; вышедший протопал вниз, не подозревая о нас; вдогонку ему из квартиры вылетело грустно «тиу-ти». Бессердечие, кощунство какое! «Индийская гробница», Брод, предложение отвратительного мужичонки, поцелуи – все, но не мысль о товарище Сталине!

2. С кикиморами Нотр-Дам, фантазиями и приключениями:
«Революция» Дженнифер Доннелли
2010

Чтобы меня не упрекнули в выволакивании сплошной советчины – вот вам новенькое, с пылу с жару, красивое, как упаковка жвачки «Дирол». Анди – разбитной подросток со своими простыми-непростыми желаниями и настоящей трагедией – год назад погиб младший брат, жизнь семьи покатилась под откос. Папка забирает дочу на каникулы в Париже, в Париже она находит дневник своей ровесницы из эпохи Французской революции – тут-то и начинается самое интересное. Антураж супер, закручено все очень лихо, спорно идеологически, но совсем не глупо. И столько музыки, что можно плейлисты составлять, а еще удивительная развязка – не слащавая и не ядовитая, а ровно такая, какая нужна этим героям и обстоятельствам.
Я хотела любви земной – навязчивой, эгоистичной и жаркой. Хотела обонять запах пота с задних рядов партера, где все орут и топают ногами, и запах духов из ложи, где сидят дорогие шлюхи. Хотела, чтобы кухарки в исступлении рвали на себе платье, оголяя грудь, а торговцы швыряли мне свои кошельки. Да, я жаждала такой любви – грязной, пьяной, ненасытной.

Не ее ли жаждут все актеры мира?

На дворе лютует декабрь, но в моей уборной всегда живые цветы. Мне приносят пирожные и вино, дарят дорогие перстни. Мужчины и женщины толпятся в дверях, чтобы хоть одним глазком взглянуть, как я снимаю грим с лица. Они суют мне деньги, стараясь при этом будто случайно коснуться меня губами. Дамы желают за меня замуж и просто желают меня, так что приходится нанимать проходимца Бенуа для защиты от их посягательств.

Можно рыдать в самые уши Господа про свое горе. Взывать к небесам, рвать на себе рубашку, или волосы, или кожу, можно даже выколоть себе глаза или вырезать сердце из груди – но что ты услышишь от Него в ответ?

3. Без кикимор, но с уродцами в разы страшнее:
«Мой сумасшедший папа» – трилогия Ирины Андриановой
1989

Рассказик «Мой сумасшедший папа» мне встретился в подшивке старых журналов на даче. В детстве у меня был просто невроз чтения, я глотала все, что попадалось под руку – вот и его проглотила. Ревела. А потом мне попалось еще две повести в продолжение («Адо» и «Токмаков переулок»), про злодеев из первой части, одна другой жестче. И оказалось, что главный зачинщик – одинокий избалованный мальчишка, а главная гадина и шлюшка вынуждена держать в узде отца-алкоголика, закрывать уши, когда к нему приходят бабы – приходят на ту кровать, где год назад умерла мать, – прятаться от своих сальных дружков и непонятно где искать деньги на подпольный аборт. Книжка, кстати, вышла в издательстве «Детская литература» – и в ней тоже есть картинки, ужасные в своей лаконичности. «Знаешь что, – гневно говорит героиня моего любимого сериала, – every single person down there is ignoring your pain because they're too busy with their own». Ах, как хорошо.


Страсть с любовью пополам захватит их. Светлая девочка даст робкое согласие, он, мужественный, достойный, нежно и сильно обнимет ее…

В общем, чепуховину она представляла и думала. Детский сад, вторая группа.

Чуня был не мужественным и не красивым, а лысоватым, мягким, неспортивным, с дряблыми мышцами и потными подмышками. Он не засыпал ее цветами и не одаривал подарками, а напоил добросовестно портвейном, от которого остро, гнусно жгло под ложечкой. И она не убегала по шелковистой траве, а, захмелевшая, плохо владеющая собой, повалилась на давно не стиранное белье, в не прибранную сто лет постель.
Никаких эмоций, только легкая боль вначале и забытье от выпитого вина… Забытье и боль, терпимая, зубная какая-то боль.


Через час Чуня ушел со своим рыжим Эдиком. Эльза лежала в грязной постели и смотрела за окно на мутный серый снег, валящий с вечерних небес. Потом свернулась калачиком и заснула. Равнодушно, тихо и пьяно.


4. Без кикимор, но с морем, эротикой и сиротством:
«Невинные тайны» Альберта Лиханова
1990

Мальчик приезжает в «Артек» вместе с детдомовцами – блатные родители подсуетились, чтобы у малыша в свидетельстве стояли нужные прочерки. Весь ужас холеный Женечка почувствует там, на морском бережку: «Ты сейчас поймешь, как мне живется. Когда мне десять лет было, отец меня снасильничал! Понимаешь? Собственную дочь! Его посадили. А мать повесилась! Ты понял? Понял?» Сиротство, правда и ложь, раннее опасное цветение, sexual tension и много-много-много разных тайн, которые раскрываются по ходу пьесы. А мамочки с папочкой у Жени больше не будет – такая сила печатного слова, вернее, прочерка. И он тоже научится сочинять красивые легенды про героических мам и пап: «Но если дом твой разъе*ан, как конура, то что ж,наверное, ты права, здесь можно и приврать». Лиханов – это, кстати, тот самый, сын которого спустя тридцать лет напишет собачью порнуху Bianca. Непонятно, какой вывод отсюда, но повесть у папы очень хороша.
Была эта девочка красива, но в красоте ее уже исчезла детскость. Павел испытал острое сожаление от пришедшей ему мысли: девочка похожа на цветок ранней вишни, такой цветок распускается раньше других, и в этом есть какой-то риск природы, неосторожность поспешности, ведь если весна дружная, равная, то все хорошо будет, первые плоды даст именно эта вишня, а если ударят заморозки — вот тут-то и скажется риск поспешания, замерзнут лепестки, и куст останется бесплодным.

Павел почувствовал какую-то опасность в этой девочке, в этой ее красоте. Губы полные, припухлые, налитые малиновой яркостью, брови вознесены высоко, и оттого кажется, что девочка смотрит надменно, презрительно, будто она хоть и ребенок, а гораздо старше многих взрослых, на щеках утонченный румянец — им покрыты только скулы, и эта розовость тянется к вискам, глаза карие, бархатные, очень глубокие, взгляд отводит, будто боится встретиться — но не за себя боится, а за того, на кого смотрит…

Она была красивой, эта дочка героического отца, но красота ее не понравилась Жене. Эти яркие губы, яркие глаза были какими-то преждевременными для двенадцати лет. И грудь у нее была слишком взрослой, очень уж пышной для таких пионерских лет.
5. Без кикимор, но с консервами, приемными мамашами и предательством:
«Роковая ошибка» Михаила Рощина
1988

Продолжаем тему сиротства. Надька любит клянчить у прохожих вкусный компот, рубль на портвейн и банку кальмаров. Надька не любит свою приемную мать – слишком простую, слишком некрасивую и суетливую. Надька втюрится в красивого офицера, примажется к его дочке, попытается выжать из постели жену – но куда ей, куда ей. Надька попытается сбежать с родной кукушкой-матерью, которая называет дочь «роковой ошибкой», на Дальний Восток, поближе к тряпкам и большим деньгам, подальше от безнадеги и ПТУ, но и тут не выйдет. Может показаться, что здесь сплошная безнадега, но как раз нет – здесь и прощение, и взросление, и «эта плачет, эта плачет, и Надька — куда деваться? — тоже плачет. Как они плачут втроем, эти женщины, обняв друг друга!..»

— Кто? Кто? — не слушает мамка Шура. — Так своими бы руками и удушила!.. Я с собой ее хотела взять, с собой, понимаешь ты? Там простор, там ей перспектива, а здесь что? Тесто месить? Хлебобулочная!

— А, с собой! — взвивается мамка Клавдя. — Сговорила! Забирай, увози! Глаза б мои на вас не глядели! Всю жизнь им, всю жизнь! Измываются, как хотят! Я ее на руках вот этих… Хлеб тебе не нравится? — Видно, как она ухватила полбатона со стола. — Хлеб им не нравится! Та тоже нос воротит: от тебя мукой пахнет! Ах вы паразитки! Бери ее, одеколоном облейтеся, чтоб вам корки сухой не видать, как нам бывало! — Мамка Клавдя задыхалась, закашлялась, но все равно кричала: — Уйдите! Уходите! Забирай! Вези! И конец!


— Да? Теперь забирай? Кому она теперь нужна такая? Срамиться? — Шура деланно засмеялась. — Сберегли деточку! Спасибо!

Надька повернулась и пошла в открытую дверь. Детей рожать — срам и позор? Дети не нужны? «Роковая ошибка»? Правильно. Мы вам не нужны, и вы нам не нужны. Всё чума!

6. Без кикимор, но с кентаврами, Пушкиным и талантом-исключением:
«Девочка и олень» Эдуарда Пашнева
1975

И последнее про неразделенную любовь. Книжка-биография художницы Нади Рушевой, восходящей звезды советской графики. Взойти ей было не суждено, Надя умерла в семнадцать лет на руках у родного отца. Но легенда о гениальном ребенке осталась, легенда и тысячи рисунков. В бровастые семидесятые про Надю даже сняли документальный фильм, а потом и роман Пашнева подтянулся. Только вот он вышел намного более человеческим и простым – про школьницу, которой трудно быть не очень красивой и не по годам взрослой, которая без памяти влюбилась в вожатого Марата, которая спасается только картинками и живет целиком и полностью в пространстве искусства. И в издании огромное количество набросков самой Рушевой, которые очень хитро вплетены в текст, для каждого придумана своя сцена, своя мотивация, своя подводка.

Отдельный смешной факт – в августе вышел журнал STORY, где про Надю рассказывает жена того самого вожатого, рассказывает с таким количеством умолчаний и таким затаенным ехидством, что становится понятно – любовь Пашнев не выдумал. А под оленем, я так думаю, имеется в виду сам дурак вожатый, который на самом деле режиссер Олег Сафаралиев. Такие дела.
— Я поцелую тебя, как на вокзале, — сказал Марат, — мы встретились и имеем полное право поцеловаться. Каждый гражданин Советского Союза имеет право на труд, на отдых, на образование и на поцелуй на вокзале.

В шутке он хотел найти опору для следующего шага. Надя больше не пятилась, не отступала. Она стояла посредине комнаты, опустив руки и голову, приговоренная к поцелую. Ладони вожатого опустились ей на плечи откуда-то издалека, он все еще медлил, был в нерешительности. Девочка вся напружинилась не для борьбы с ним, а для борьбы с собой, чтобы не убежать. Руки Марата скользнули за спину, осторожно приближая ее к нему. Громко ударили часы.

— Нет, — вырвалась Надя. — Что это?

— Понимаешь, Надюш, — смутился Марат, — это те самые часы, что мы с тобой видели на Арбате. Я рассказал Тане, она поехала на такси и привезла их мне ко дню рождения. Мы их поставим на камине в круглой гостиной, как и хотели.

— Нет, они уже стоят на тумбочке. Извините меня, — она боком прошла между ним и дверью, схватила в коридоре свою сумочку и выбежала прочь. Лестница быстро поглотила ее шаги, и сделалось тихо и пусто.

7. На сладкое:
«Целестина, или шестое чувство» Малгожаты Мулсерович
1981

А тут вот комфортная жизнь в застойные семидесятые в тихой Познани. Что делает Целестина? Ходит по утрам в булочную и за молоком, ждет рождения младшей сестренки, учит уроки и даже бегает на свидания с усатыми молодыми людьми в кино – надев на себя манто и мамины духи. «Целестина Жак вырабатывала в себе сильную волю, исходя из предпосылки, что раз уж не блещет красотой, то, по крайней мере, должна быть достойна уважения. Хотя бы только собственного». Так! Здесь ноу драма, ноу сиротство, ноу булинг, книжка очень «удобная» и безо всяких триггеров – разве что кого-то может возмутить восьмиклассница, которая вовсю устраивает личную жизнь. Но, как говорят у сладких хипстеров, «лучше так, чем по впискам» – лучше в кино, чем у батареи подъезда (хоть и в этом есть свой шарм). А у Целестинки шарма все равно будет больше, и мягкой иронии, и французских духов со свежими булочками. Даже тушь «Макс Фактор» у нее есть. Ведь можно и так?

Цеся выбрала первый попавшийся зонт, получила у продавщицы чек, заплатила деньги и наконец вышла из магазина. Карпы продолжали течь, сетку трясло от резких конвульсий. Цеся решила, что разумнее всего преодолеть небольшое расстояние до дому бегом. А о дальнейшей судьбе карпов пускай заботятся другие.

И побежала.

Снова пошел снег, в воздухе стало совсем бело. Холодные хлопья кружились над землей, подгоняемые ветром. Тот же ветер, как на крыльях, нес Цесю и ее рыб и вдруг на углу кинул все эти сокровища в объятия идущего навстречу человека.

— Ого! — услышала она приятный баритон, и кто-то крепко обхватил ее за талию.


Цеся подняла глаза и почувствовала, что ей дурно. Ее обнимал бородатый брюнет студенческого возраста. Свет, падавший из книжного магазина, озарял его строгие, мужественные черты и зажигал золотые искорки в бездонных глазах. Бородач, не ослабляя объятий, разглядывал Цесю с интересом, какового достойны лучшие представительницы прекрасного пола. От него исходил интенсивный запах одеколона «Ярдли». Цеся в одну секунду потеряла голову.

— Пустите меня! — холодно сказала она, хмуря брови. Голову потерять она могла, но ни за что не могла позволить, чтобы он об этом догадался.

Бородач засмеялся, как Мефистофель.

— Почему? — спросил он глубоким голосом, заставившим Цесю затрепетать.

— Потому что у меня карпы текут, — собравшись с духом, ответила она.
Рисунок на обложке: Анна Гаханович