Краткая история посмертных наказаний:
Свиньи Ландау
Ландау был родом булгар.



То есть, конечно, чистокровный еврей, даром что родился в Баку – похожий на олененка всклокоченный парень. Ландау любил жить и веселиться, кормить девушек шоколадом, болтать и разрешать сердешные дела своих друзей, читать интересные книжки, путешествовать и заводить романы.

Ах да, еще мальчик Ландау очень любил физику – щелкал в уме любые задачки, постоянно думал то про текучесть гелия, то про магнетизм всякий, про тела да про частицы. Ну, это когда не кормил девушек шоколадом, в свободное, так сказать, время.

Но Ландау был родом нарцисс.

Ему недостаточно было кормить шоколадом просто хорошеньких девушек – или просто юных, или просто милых. Юноше Ландау нужны были красивые, самые красивые, красивейшие из красивейших. Ландау разработал даже систему отбора: девушки второго класса, третьего, десятого… Типа, как мясо. Хорошие куски, не ниже третьего сорта, Ландау тут же начинал «осваивать», до момента кульминации в физическом контакте. Но вот беда – почему-то ему долго-долго не удавалось дойти до самой сути. Грустный Ландау-девственник скитался по городам и весям с карманами, набитыми шоколадом, просиживал штаны в ресторанах и на дансингах. От скуки сделал несколько открытий.

Так бы мы ничего и не знали о несчастном Ландау, если бы в 1934 году он не встретил самую красивую девушку Харькова по имени Конкордия Дробанцева. Конкордия, Кора, Корочка была прекрасна, аки фея, ей посчастливилось попасть в излюбленный типаж сталинской эпохи – беленькие кудри, правильные аккуратные черты лица, ясные распахнутые глазки, хорошенький носик, мягкие ручки. Вдобавок Дау сказал Коре одеваться поярче да пооткрытее – Кора накупила цветного шифона, нашила себе воздушных платьев и потом мягко пружинила в них по грешной московской земле.

Ландау еще успел посидеть в тюрьме, где забывал поесть баланды и осунулся до дистрофии, чуть не оставив в целости одни только безумные глаза. Юноша-бэмби женился на Корочке, Корочка бросила свою химию вместе со своей шоколадной фабрикой, встала на страже мужниного пищеварения, родила сынулю – и жили они долго и счастливо, получали Нобелевские премии и принимали у себя Нильса Бора вплоть до шестьдесят восьмого года, когда не стало великого Дау, а вместе с ним ушла в забытье и Кора.

Ушла? Ушла, да не вся.
«Как мы жили» Коры Ландау-Дробанцевой
1983
«Вот и писала только самой себе, писала только правду, одну правду, не имея ни малейшей надежды на публикацию.

Дау был солнечный человек, сейчас ему могло быть уже 75 лет. Уже десять лет я пишу и пишу о своей счастливой и драматической судьбе. Чтобы распутать сложнейший клубок моей жизни, пришлось залезть в непристойные мелочи быта, в интимные стороны человеческой жизни, сугубо скрытые от посторонних глаз, иногда таящие так много прелести, но и мерзости тоже».


Я люблю книги, способные удивлять – иначе кому они нахер сдались. Мне обещали, что книга Коры Ландау не то что удивит – шокирует, перевернет всю мою жизнь и заставит потерять веру в людей навсегда. Хотя, как говорится, если у вас нету тети…

В журналах, сверстанных на коленке для раздачи в электричках, очень любят Кору Ландау. Ей там посвящают развороты с фотографиями (набор один и тот же: Кора в юности, Кора у постели Дау, Кора и Дау где-нибудь на даче) и жуткие-жуткие в своей бездарности пересказы. «Однажды, – пишет журналист, – Ландау пришел и с порога заявил, что сейчас к нему придет отдаваться девушка. Кора залезла в шкаф, стоявший в спальне и в-ни-ма-те-ль-но следила за процессом из любопытства».

Вот так и рождаются мифы. По правде сказать, в список чтения «Как мы жили» я записала именно тогда, несмотря на ужасное название. Присказка есть такая: «Вот так они и жили – спали врозь, а дети были». Может, в этом и кроется смысл…

Итак, Кора. Корочка. Посмотрите на нее сперва.
Что замечаете, кроме красоты? Я – глухой невроз. Вот эта неуверенная улыбка, истерическое, напряженное выражение, вот этот застывший ужас в глазах.

Кажется, неспроста.

Когда Дау и Корочка встретились, она уже успела побывать замужем. Муж поколачивал Кору – и однажды так пришиб утюгом, что она сбежала в дом родителей. К мужу больше не пустили, отправили учиться.

И училась Кора хорошо, и жила неплохо – но вот как-то все время немножечко воспринимая себя как трофей… А самая ли я красивая? А лучше ли всех я работаю? А учусь? А так? А вот эдак?

«В театре он усаживал меня на наши места, а сам исчезал, появлялся с последним звонком, восторженно счастливым шепотом сообщал: "Обежал весь театр, осмотрел всех девиц, ты самая красивая. Таких, как ты, нет"».

Корочка не могла не притянуть к себе Ландау. Тут и начались их странные отношения, завязанные, кажется, на том, что он пытался как можно быстрее ее «освоить», а она – оттянуть этот момент до свадьбы. К чести юной знаменитости, границы он обозначил сразу и крепко: никакого брака, никакой «мелкой лавочки». Никакой ревности! И полная свобода передвижений!

«У меня к тебе очень большая просьба, даже это не просьба, а условие: это будет фундаментом нашего брака – личная человеческая свобода! Несмотря на проверенную и безграничную влюбленность в тебя, даже твоим рабом я никогда не смогу быть! Никогда, Корочка! Запомни: никогда ни в чем мою личную свободу стеснять нельзя! Я врать не умею, не хочу, не люблю, чего не могу сказать о тебе! Пока все мои разговоры о любовницах носят, к сожалению, только теоретический характер. Ты на моем пути встретилась такая, ну просто женское совершенство! В литературе о тебе сказано так: бог сотворил и форму уничтожил. Запомни одно: ревность в нашем браке исключается, любовницы у меня обязательно будут! Хочу жить ярко, красиво, интересно».
Получается, журналисты, называвшие Ландау обманщиком, не могут быть правы. Если с порога тебе говорят: «привет, завтра я пойду налево, а направо – в загс – не пойду вовсе» – какие могут быть вопросы? Правильно?

Но это только так кажется. Это только так кажется.

Посмотрите, что он ей пишет:

«Но самое главное это – как объяснить тебе, что ты не имеешь никакого права не заботиться о своем здоровье (я уже не говорю о счастии) и переутомляешься. Говоришь, что любишь меня, а обращаешься с моими вещами так небрежно».
«На всякие дела у тебя есть время, а чтоб заботиться о моей самой любимой вещи – нет. И нисколько меня не любишь».

«Ты – моя вещь». Вещь. Кто это может сказать?

Потом, лет через десять, он начнет ее штрафовать за «кислое» выражение лица. На деньги штрафовать, без шуток.

«Но счастливой ты должна быть обязательно, все равно, хочешь ты этого или нет. И то, что ты всячески саботируешь счастье, пытаясь быть несчастной под всякими жульническими предлогами, меня необыкновенно возмущает».

Но то еще нескоро. Пока еще закончатся тридцатые, пока у них будет роман на расстоянии, пока идут все эти письма, где он рассказывает, как «осваивает» девушек: попалась одна второй категории, эту трогать не буду, вон та сама не дает, а с этой может получиться.

«Корунечка, любимая. Здесь очень хорошо. Ем уже по три вторых блюда за обедом и ужином и собираюсь перейти на четыре. Зато с любовницами дело обстоит прескверно. Правда, здесь состав постепенно меняется (уже 40 человек из 80 сменилось), но приезжают все жуткие рожи. Исходил весь берег моря, но тоже ничего кроме дряни не обнаружил. Просто хоть плачь. От скуки осваиваю одну особу явно недостаточного класса (3-го). Она, впрочем, тоже послезавтра уезжает».

Кора страдает. Кора сделать ничего не может, потому что уже закручена в него, живет его жизнью, служит его интересам. Пока измены только умозрительные или разовые, ничего серьезного нет – и Кора переезжает в Москву, надеясь изменить ситуацию.

«Знаешь что, Корунечка, давай я умру. Тогда всякие основания для "ревности" исчезнут (в моем распоряжении останутся в лучшем случае ангелы), а с другой стороны появятся факты гораздо более убедительные, чем те, которые ты с таким трудом находишь, и в каждом письме принуждена менять».

Оговорюсь сразу – постельная сцена к этому моменту в книге только одна. Дау-девственник приходит к Коре, одним махом срывает с себя всю одежду и стоит абсолютно голый – ни тени стеснения, ни капли стыда, чистый, как младенец, со своими «горящими» глазами. Эта деталь хороша, только дальше занавес схлопывается, нам ничего не показывают, кроме тоскливых медицинских подробностей – с первого раза у них не получилось, пришлось идти к врачу, то да се…

Ничего, кроме медицинских подробностей. Запомним.

Дальше идут годы совместной жизни, счастливые и… скучные. Дау все-таки заводит «мелкую лавочку» брака, перед самым рождением сына. И любовницу, первую настоящую, заводит тогда же.

Собственно, тогда и случилась пресловутая история со шкафом. Цимес, пропущенный нечуткими журналистами, состоит в том, что Кора сначала готовила ужин для мужа и девушки, которая придет ему «отдаваться», потом стелила чистое белье, потом мыла ванну за ними и жаловалась, «какая свинья твоя новая пассия», – а Дау ее ругал и штрафовал за длинный язык. Но в этот, первый, раз до ванны не дошло: Кора спряталась в шкафу для белья, а в самый ответственный момент из шкафа вылезла. Вылезла и гордо пошла вещи собирать.

И тут случается еще один, самый интересный с точки зрения психологии момент. Измена – слом нормальной картины мира, и здоровый человек придет объясняться сам. Дау же находит Кору и заставляет объясняться ее:

– Ты не просишь прощения?
– Разве можно такое простить?
– А ты попробуй, черт возьми! Человек, совершивший бестактность, должен просить прощения?
...
– Даунька, я сама себе это простить не могу!

Неудержимым потоком беззвучно хлынули слезы. Заключив меня в объятия, он сказал:
– Глупенькая ты моя дурочка, ты сама драгоценная, я не могу тебя разлюбить! Когда ты, наконец, поймешь, что ты для меня значишь! Скажи, что подобное никогда не повторится!

Нападение рушит напрочь и без того расшатанную психику Корочки. Все, с этого дня она навсегда смирится с положением вещи. Concordia вообще-то и значит «согласие». «Если и быть вещью, то очень дорогой», – говаривала одна сумасшедшая от любви красавица. Кора согласилась быть вещью очень, очень знаменитого хозяина.

Ах да, во время этого эпизода со шкафом Корочка еще и беременна. Наслаждайтесь.
«Я тщательно слежу за собой. Мне нужно соревноваться с молодыми и красивыми девушками Дау. С какой жадностью я ловлю взгляды Дау, когда его глаза искрятся. Я чувствую, что он мной любуется, я горда. Все свои свободные вещи трачу на тряпки и портных. Стала очень вежливо и доброжелательно высказываться о Женьке, его Зиночке и Зигуше, чтоб избежать крупных штрафов за каждую сказанную злобную шпильку в адрес его друзей».

Я бы могла и дальше разгонять тему абьюза – на таком жирном, плодотворном материале получится легко и непринужденно. Я могла бы рекламировать этот текст как страшилку про психическое насилие: гляньте, девки, вам оно не надо. Могла бы тут и закончить, поставив на высокий лоб Ландау клеймо «манипулятор», да и выбросив книжку нахер.
Но я не буду. Потому что дальше с бедной Корой случилось что-то странное-престранное.

Где-то после половины написанного, все, что так интересовало желтых журналистов (и меня, и меня!), внезапно кончается. Ну, то есть Ландау «освоит» еще с десяток любовниц, а Кора, помаявшись, все-таки решит в отместку завести любовника (угадайте, кого потом будут клеймить распутницей), любовник окажется идиотом, Ландау будет сочувственно искать ей другого, чтобы «Корочка не скучала». Нарциссы вообще не очень ревнивые люди – лишь бы все формальные стороны соблюдались, обед там на столе, тарелки чистые, белье для любовниц.

«Ирина с первых посещений решила вызвать скандал между мной и Дау. Вероятно, нарочно перепустила воду в ванной, втоптала грязными туфлями большие купальные простыни и полотенца, а постельное белье у Дау тщательно измазывала губной помадой. Но в наши мелкие женские отношения я Дау не посвящала».
В шестьдесят втором году Ландау попадает в аварию – переворачивается машина, на которой его везли к очередной девочке, удар приходится на его сторону. С этого момента начинается ужас, начинается несусветная тоска в пятьсот страниц. Кора, бедная Кора, сидит у его кровати, ссорится с врачами, созывает консилиумы, звонит одним, пятым, десятым… И поверьте, просто поверьте, что это очень скучное чтение – если мельчайшие подробности ухода за больным человеком, все эти, прости господи, «мы покакали» еще можно терпеть – это при том, что пишет Кора очень плохо, не получив и самой скромной божьей милостыни таланта, – то вдаваться в бесконечные причины и последствия ее обид на этого, на вот того, третьего, десятого… Врачи, медсестры, ученики, старые друзья – все обижали Кору в то страшное время. Кору обижали так сильно, что спустя десять лет она до зубовного скрежета подробно будет описывать их болтовню: он мне сказал вот так, а я ответила это, хотя надо было сказать другое, но тогда я пожаловалась тому-то, а он ничего не сделал, а потом он умер, и выяснилось, что он насплетничал тому-то вот то-то….

Блять, это просто невозможно.

Я вот еще что заметила, так, в скобочках. Все условные «жертвы», ну вот эти придатки нарциссов, все они считают себя единственными по-настоящему близкими нарциссу людьми. Вон Егорова все говорит о том, как Миронова зажимали и убивали – а она ему грейпфрутовый сок в больницу носила и сырками кормила, одна, только она! Бениславская считала, что Есенина все спаивают и обдирают, а та добрая тетя, которая однажды выходила Абдулова, считала его родственников и друзей сволотой, которая тянет из него деньги – а вот она не такая, она ждет трамвая, она бескорыстная! Видимо, это какое-то общее место, которое свойственно всем жертвам, которое подчеркивает их эксклюзивность и позволяет наконец-то, пусть даже после смерти хозяина, доказать ему свою значимость.

Только бесполезно это все.

«Наверное, мне нельзя было опускаться до уровня домашней хозяйки. Я ведь окончила университет, мне очень нравилось работать на производстве, в нашей стране каждый трудоспособный человек должен иметь свое трудовое лицо».

Но давайте отвлечемся и посмотрим немножечко в сторону.
Вот был такой артист Николай Караченцов. У Караченцова была жена Людмила Поргина, которая всю жизнь бегала снимать его со всяких баб, заработала себе невроз и хроническую озлобленность. Но жизнь – коварная штука. Жизнь дала ей возможность отыграться, и Поргина возможностью этой воспользовалась на все сто.

Помните, Караченцов тоже попал в аварию в начале нулевых? Тоже в коме лежал, тоже чудом вылез с того света. Поргина прямо расцвела, даже не могла этого скрыть: теперь, наконец-то, спустя столько лет он будет только ее! Он больше никуда не денется, даже если он захочет, даже если у изголовья кровати соберутся все красавицы мира и будут строить ему самые томные морды – даже тогда Коленька больше ни-ку-да не сбежит.
Это был этап первый, сатисфакция. Потом началась самая настоящая месть. Поргина таскала его на все мерзотные передачи, где он сидел с гнездом на голове и мычал, а она бесконечно раскатывала все эти жалкие «мы покакали». Это она его раскатывала, превращая из секс-символа эпохи с песнями про дивную Диану в вот это чучело с лохматой башкой, навсегда уничтожая память о человеке.

Потом ей показалось мало. Потом она решила, что надо еще и за прошлые грешки отомстить. Журналисты спрашивали про каких-то любовниц Караченцова, Поргина приглашала их домой – ну приезжайте, спросите у него. Караченцов, только что поднятый с постели, крутил у виска – не знаю я, мол. «Че, может встретиться с ней?» – откровенно веселилась Поргина. А крутил у виска Коленька вообще-то все время. Караченцов просто не мог ничего сказать, речевые центры повреждены, знаете ли. Понимал тоже плохо – вот это непонимание и выражал пальцем у виска. «Слышь, ну если ты ее так любишь, может пойдешь к ней?» – хохотала Поргина на камеру.

Караченцов сидел в своей коляске, испуганно мотал головой и мычал.

Когда он умер, Поргина в тот же вечер прибежала в прямой эфир на телек. Пила шампанское и хохотала. Я даже не преувеличиваю.
Так вот, возвращаясь к нашим баранам. На какой-то момент мне показалось, что Кора Ландау таким ужасным и изощренным способом тоже пыталась отомстить мужу. Например, и я здесь специально сделаю прозрачный текст, чтобы вы могли пропустить этот кошмар, например, в книге есть описание того, как Кора Ландау собирает анализы своего мужа, дневную норму кала: порция за порцией складывает в банку, завязывает эту самую банку какой-то марлей, ставит в ванной за унитазом, садится и наблюдает, как там размножается какая-то белая херня.

Все выделения, результаты анализов, конфузы, немощь больного Ландау – все описывается с какой-то микроскопической, садистской степенью подробности. Это противно, это тошно, это очень-очень скучно. Кажется, Кора – не Поргина, кажется, это просто от глупости и желания фиксировать все-все-все, растягивать работу. Однако, если все-таки это была попытка мести, то она удалась на все сто – образ красавца Дау с огненными глазами из первых глав ближе к последним полностью стирается, сменяясь портретом немощного старика, который все время не может добежать до туалета.

А теперь самое смешное.

Существует, значит, такая книга. Существует много лет – десять, двадцать, тридцать, сорок. Кто-то ее читает и ужасается, какие-то женщины плачут, кто-то там теряет веру в человечество.

Вдруг в начале десятых некто Илья Хржановский решает снять по ней фильм – видимо, дочитав только половину (очень понимаю!) и вздрочнув на фотографии бедненькой Коры.

Человек загребает огромные бюджеты, выстраивает декорации, использует метод погружения… и постепенно делает из съемок байопика «Дом-2». А хипстеры ненавидят «Дом-2» – им уже объяснили их опинион-мейкеры, что «Дом-2» надо ненавидеть. Вот про «Дау» еще не успели. К тому же, как это бохемно – скататься в Европку на показ, так манит перспектива потом выебываться этим удивительным экпириенсом годами.
Еще хипстерам сказали, что там что-то про секс, что-то типа свингер-клуба на экране. Этого более чем достаточно, чтобы все такие из себя раскрепощенные девочки и мальчики перевозбудились и купили путевки на зрелище года. Я помню, как все воннаби интеллектуалы, которые не осилили и учебника Перышкина за шестой класс, бегали и визжали: поедем в Берлин на «Дау»? Вы уже видели «Дау»? Вы чоооу, ничего не слышали про «Дау»?

Кто сейчас его помнит?

Читают хипстеры плохо. То есть, они вообще не читают, только листают книжки издательства «Гараж», занося денежку в карман Даши Жуковой. Но если бы им хватило душевных сил посмотреть книжку Коры Ландау, они б охренели. Оказывается, епта, там ни слова про секс как таковой, никаких описаний бельишка с чулочками, никаких оргий и инцестов. Оказывается, блин, книжка на две трети посвящена кишечным грибкам! Оказывается, мать вашу, там нет ни одной постельной сцены, зато есть поистине упоительное в своей сорокинщине описание того, как Кора Ландау методично, порцию за порцией, собирает выделения из задницы супруга.

Эх, хипстеры, наебали вас опять!
Но есть в этом и восторг отмены посмертного наказания, запоздалой, пусть и корявой амнистии. Сам Ландау, я уверена, был бы рад такому исходу.

Если в умах маленьких неучей нельзя посеять свет науки, то лучше уж войти туда в образе секс-гуру, развратника-интеллектуала, эротомана и даже маньяка – чем несчастным инвалидом, умершим от кишечной непроходимости.

А когда Ландау умер весь, очнулся первый муж Конкордии Терентьевны. Корочка тогда стала даже желаннее – еще бы, вдова академика! Петя описывал свое житье-бытье, хвастался чем-то, вполне, вроде бы, был счастлив. Кора в это время сильно озлобилась и все время хаяла любовниц умершего мужа: эти проститутки, мол, даже готовить не умели. И улыбалась. Хорошую службу сослужила.

Кору жалко. И в то же время не удается отмахнуться от мысли, что всем, вообще каждому хочется иметь рядом такую Кору. Чтобы взяла на себя все мелкое, бытовое, скучное, чтобы вся тебе служила, чтобы была унитазом для твоих эмоций, идеи, капризов и желаний, чтобы ничего не просила и служила верой и правдой, в горе, в болезни и немощи.

Никому, однако, не хочется ею стать.

Есть, впрочем, подозрения, что сама Кора послала бы меня с моими феминистскими порывами нахер. «Моя самая большая удача – что я встретила Дау», – говорила она. Удача и все тут.

Так вот ее Петя фишку со служением просек раньше других. Писал-писал, канючил-канючил, упрашивал и зазывал. Наконец, и главный козырь выложил. Метил в самое сердце, аки провидица Ванга.

«Кора, приезжай! Таких свиней заведем!»

Странно, что не сработало.
Рисунок на обложке: Маша Марс