Краткая история посмертных наказаний:

Локон Миронова

Вот ты рождаешься в семье знаменитых артистов: учишься в престижной школе, говоришь на нескольких языках, поступаешь в лучший театральный, стараешься, стараешься, стараешься без конца.

Держать в узде природную склонность к полноте. Казаться легким, искрящимся и непринужденным. Репетировать до седьмого пота двадцать четыре часа в сутки. Доводить любую работу до совершенства, вникать во все детали, бесконечно изучать материал, оставлять сотни пометок на полях.

Никогда не участвовать в закулисных интригах — упаси боже разносить сплетни, впутываться в скандалы, выносить сор из избы. Ты вырезаешь из своего тела, будто из мрамора, гранд-шедевр высшей пробы.

А все затем, чтобы после твоей смерти осталась кучка склочных баб, которые не могут поделить даже не права на тебя, а голубые унитазы и сломанные носы.

Потому что кроме главного труда, есть еще труд блуда.

Никто и никогда не отрицал, что Андрей Миронов был страшным бабником. Его вторая жена Лариса Голубкина со смехом рассказывает, каких девиц мужа она одобряла, а какие нравились меньше. Сильно подурневшая (к старости получаем лицо, которое заслужили) Елена Проклова раздутым ртом рассказывает подробности съемок «Будьте моим мужем»: ой, жена приехала, а он краснеет, трус такой был Андрюшка, хи-хи.

А еще эти бабы пишут книги и очерки во всякие «Караваны историй». А еще они вспоминают новые и новые подробности того, как когда-то прикоснулись к телу всенародного любимца (точнее, наоборот). Как иначе — им всем далеко за семьдесят, и те, кто мог хоть что-то возразить, давно лежат на Ваганьковском.

Галина Бениславская оставила крохотные мемуары о Есенине. Отчего крохотные — непонятно. Уж казалось бы: разве Сережа не ломал своим женщинам носы? Разве не изменял направо и налево? Только почему-то Бениславская пишет о жизни возле таланта (к сожалению, не с) как о великом счастье, сказке-сказке-сказке: его голос, его пьяные исповеди, его скромность и неумение обращаться с деньгами (на минуточку, у Есенина в Москве была своя книжная лавка и счет он вел не хуже главбуха). От своей больной, жуткой любви Бениславская в двадцать шестом застрелилась на могиле Есенина — так и не поведав миру, чем он болел и кого в какой год трахнул.

У Миронова тоже есть дама, которая якобы все не может оправиться после его смерти – печально известная Татьяна Егорова. Вы никогда, наверное, не замечали ее ни в фильмах, ни в массовке спектаклей Театра Сатиры — а, между прочим, она там есть, и раз заметив ее пучащиеся туда-сюда глазки, невозможно развидеть, как она портит сцену. Она вовсе не бездарна, нет – но желание сиять аки бриллиант атрофировало в ней способность к взаимодействию и убило всякую органику. Говорят, Миронов звал ее «баба-танк» – в том числе и за эту творческую слепоту.
Но, конечно, не брали ее на главные роли только потому, что завидовали и хотели. Хотели все: от главного режиссера Плучека до брата Миронова Кирилла Ласкари. А убиваясь по самому Миронову с 1987-го по настоящее время, она успела найти еще одного хотящего, и выйти замуж, и рассказывать про неземную любовь с этим человеком тоже.

Короче, если вы не знали, еще в лохматые девяностые Егорова написала книжку «Андрей Миронов и Я» — «я» большой алой буквой на обложке. Справедливости ради, название это издательское, рукопись называлась «Репетиции любви». На обложке понятно кто.

Внутри — обалденный фанфик, десять звезд на фикбуке. «Он увидел меня и влюбился с первой секунды, у нас была кармическая связь, он без меня не мог ни дня, он бился головой о стены – а я оставалась неприступной и гордой, а я заставила его жениться на другой, а у меня красивые ушки, а у меня невозможные глазки, я читаю миллион книжек, а мой предок по маминой линии был...»

Кому интересны ее предки? Она понимает, что никому, и компенсирует эту туфту огромным корытом дерьма на головы тех, кто до сих пор интересен. Ширвиндт, оказывается, добывал роли, залезая в трусы, Анатолий Папанов почтительно сгибался перед начальством, Державин был стукачом, Ольга Аросева считалась изгоем — и конечно, конечно, все до единой актрисы получали роли исключительно через постель и взятки.

Ой, и главное! Андрей-то Миронов оказывается толстый, носатый, рябой, с крестьянскими руками и ногами, маменькин сынок, садист и подлый трус. Но не влюбиться было невозможно.
Когда современники ругают Егорову, никто, кстати, не утверждает, что Миронов не таскал ее за волосы. Здесь вообще много загадок: Селезнева деликатно сказала, что «ей хотелось так видеть», Ширвиндт назвал психически больной, Кваша рассказывал про анонимки, которые наша героиня в огромном количестве посылала первой Екатерине Градовой, когда та была беременна. Роман был, да вот только не четверть века, а всего пять лет – изнурительных склочных лет. И даже тогда Миронов говорил, что никогда не женится на Егоровой – иначе «я буду скомпрометирован каждую минуту жизни».

Как в воду глядел.

Но главное, что заставляет сомневаться в подлинности написанного: вместо А.А. в книжку можно подставить любого мужчину — и ничего не изменится. Все те же танцы, поцелуи, совокупления у озера в Риге (в Прибалтике, кстати, ночью всегда дикий холод, какой тут сон под открытым небом). Все те же «он бился головой о стену», «он взбесился от ревности», «он умолял меня на коленях». Открываем любой женский роман — находим это: всеобщий любимец, мужчина-сувенир влюбляется в незаметную простушку, потому что только он разглядел в ней светскую львицу, умницу, красавицу, универсальную жилетку. Это — классика.

У простушки с гением взаимопонимание птичек-неразлучников. Женится на других он назло, изменяет от большой любви. Даже когда от него рожает другая женщина, вздыхает он все равно по Танечке. А когда колотит до синяков, избывает кармическое наказание. Нынче это называется романтизацией насилия. Вишенка на торте: несколько лет спустя Егорова написала вторую книгу о мистической любви к некому усатому режиссеру (не Михалков) – иии… сюжет один в один повторяет все сладкие подробности, описанные в первом шедевре.
Мы не можем знать всей правды: ну наверное у этих двух был роман, ну наверное Егорова еще долго бегала за Мироновым и улавливала в его приветствиях «испанскую страсть», ну наверное она сама верила, что мир состоит только из любовников и завистников. И теперь, когда терять нечего, можно наконец явить ему свои дерзанья и мечты. В интервью можно ловить отблески ее помешательства: о Миронове она и сейчас говорит так: «Мы очень подходим друг другу, нам хорошо вместе». Несчастная женщина, да.

Но кто из них несчастнее?

Непонятно, да и нет на свете таких весов. Вот только один уже тридцать лет не может ответить, все больше уходя в почву забвения и зарастая сором постельных сплетен. Все его блистательные роли, все бесконечно скромные и тонкие интервью, выступления и программы, вся огромная, мучительная, каторжная работа — все-все-все заслонили собой несколько склочных ядовитых старух. Он был мудаком, он наверняка заслужил, но всему есть предел, и тридцать лет ­— Миронов умер в 1987-м­­ ­— кажутся достаточным сроком даже для самого жуткого преступления.

Амнистируем же его.

Что смотреть у Миронова и про Миронова вы знаете без меня: как минимум все вышеперечисленное плюс пара документалок.

Теперь расскажу, что читать.

Есть книга Висловой, делать и продвигать которую помогала еще Мария Владимировна Миронова. В самом тексте ни слова, ни словечка про жен и любовниц – только о работе в театре и кино. У нее должен быть большой тираж и маленькие продажи, ее полно на развалах и у букинистов, мой экземпляр мне отдали даром в питерской книжной лавке.

Есть альбом «Расставанье не для нас». Там спорное качество печати, но редкие и очень трогательные фотографии с друзьями и семьей, красивые снимки с постановок в Сатире. Тираж постоянно допечатывают, найти легко.

Есть еще книжка Пушновой — очень субъективная, но тоже не грязная. Читать легче, чем Вислову, отыскать — тоже.
To consider: вот драки, вот аборты, вот вся жизнь убита на попытки его очаровать и удержать, вот «баба-танк», сломанные носы и черт знает что еще.

Через тридцать лет лысый Гордон у нее спрашивает: «Какие-то его вещи у вас остались?»

И она так сумасшедше расплывается в улыбке и лепечет: «Локончик детский, белый, Марья Владимировна дала».

Локончик.
Если безумная любовь этой несчастной сильнее смерти, то и одно появление сверкающего Фигаро под двенадцатый сонет, вот этот подиум с его печальной фигурой на фоне бледных роз — всего лишь эта сцена должна быть сильнее россказней раздутых мумий и неудачливых актрис.

Сильнее, чем труд блуда.