ЧТО Я ПРОЧИТАЛ?
Дьявол Пушкина и ангел Натали
У творческой ревности, в отличие от мужской, есть разумные пределы.

Мужская ревность приводит к диким выходкам, которое общество обычно порицает и высмеивает. Называет такие штучки мелкобуржуазными, ага. Дурак Арбенин, что отравил свою Нину – не страшный убийца, а именно смешной дурачочек. Дурак и Пушкин, которого было зачислили в орден рогоносцев – а он за то поплатился своей жизнью. Ведь не было у Пушкина повода, совсем не было, ангелочек Натали никакого повода дать не могла, а Дантес – ну так он ведь вообще по части престарелых баронов.

И невдомек клубу умниц и умников, что ангел Наташенька вообще-то вполне отвечала взаимностью на чувства красивого молодого француза, и письмы писала, и признания делала: да, мол, люблю вас, но связана узами брака. «Люблю», так и говорит, почитайте.

На фоне прегрешений повесы Пушкина это вроде бы капля в море, капелька – подумаешь, пофлиртовала жинка с усатым полупидором, с кем не бывает. Но в условиях того времени, но в контексте того общества, но учитывая травлю, которой Пушкин в последние годы жизни подвергался со всех сторон – не кибербублингу в интернете, а самой настоящей травле по всем фронтам – эта капелька со стороны ангела Наташеньки стала смертельной.

И винить ее за то, что не любила мужа, – ну… Это для нас он Пушкин-Пушкин, а для нее? Для нее не очень верный, не очень молодой, не очень-то красивый муж, который погряз в долгах, а ее саму утопил в детях и домашнем хозяйстве. Думаете что, многие тогда понимали масштаб пушкинского таланта? Думаете, девочка Наташенька Гончарова была настолько умна и прозорлива, чтобы раньше других смекнуть?

Да хер там плавал.
А вот писательской ревности в Пушкине, кажется, почти что и не было – если и случались приступы, так он умело это скрывал и всегда с жаром превозносил чужой талант. Умел ругать, умел и восхищаться. Мелких интрижек в этом смысле за Пушкиным не водилось – редкое качество, редкое. Качество, которым его потомки в большинстве своем не обладают.

Вопрос в зрительный зал. Уважаемые товарищи литераторы! Скажите, есть ли у вас мысля всерьез гнаться за Пушкиным или, скажем, Толстым? Думаете ли вы, что можете обогнать их и перегнать – не так, в ритме блаженных дум о Нобелевской премии и всемирной славе, а взаправду? Оглядываетесь ли вы на «Евгения Онегина», когда сочиняете побасенки про волосатые ноги очередной икающей поэтки, которую уложили под бутылочку красного? Думаете ли про Толстого, когда расписываете историю несчастной шлюшки, променявшей плохого мужа на хорошего и наоборот?

Если в вас есть хоть капля здравого смысла – нет. Борису Рыжему не угнаться за Есениным, Есенину не перегнать Лермонтова, Лермонтов не прекратит ревниво оглядываться на английский романтизм и так до самого Оссиана с Гомером. Все мельчает, братцы, так устроено наше представление о культуре.

Но всегда найдется какой-нибудь злобный шепелявый мудак, который по глупости своей этого не понимает – а когда до него вдруг что-то такое доходит, он начинает обгладывать разложившиеся трупы настоящих гениев, обгладывать и нервно хихикать. Срывать окровавленный жилетик с трупа бедного Сашеньки и кричать: а Пушкин-то голый! А Пушкин-то дерьмовый человек! И бездарность, да, бездагность!

Этим-то однажды и занялся ваш любимый мудак Веллер. Милости прошу – книжица «Пердимонокль», то есть «Перпендикуляр», вышедшая на бумаге в далеком 2008 году.

Михаил Веллер. Перпендикуляр
2008
Что это такое? А это сборник лекций о русской литературе, прочитанных Веллером там и сям, то есть в Европах и Америках. Немудрено: во-первых, там народ дурить проще, а во-вторых, на родине можно за такое и по носу-баклажану схлопотать, больно схлопотать, дядя Миша.

Потому что, если мы будем ограничиваться Пушкиным-мифом, мы будем повторять то, что незачем повторять – это все и так знают. Если мы захотим понять хоть что-то, что может быть знают не все, то желательно посмотреть, что там было на самом деле. Ну это все равно как врачу для изучения анатомии не надо ограничиваться знакомством с одетыми людьми, а люди нужны раздетые, и даже более того – люди отпрепарированные: чтоб можно было поглядеть, что у них внутри. Что у человека внутри – это иногда выглядит совершенно неаппетитно. Но если вы хотите разбираться в медицине, вы должны это знать. Так вот, если вы хотите разбираться в литературе, вы должны представлять себе, что такое писатель, которого читаете вы и хотите понимать.

Звучит интересно, правда? Сейчас нам все объяснят и про авторское поведение Пушкина, и про судьбу его нелегкую и про творчество, наверное. Щас дядя Миша доищется способа перестать быть старым бездарем и начнет клепать шыдевры.

Когда он написал «Евгения Онегина», то оказалось, что любой приличный поэт легко может подражать «Евгению Онегину», легко может писать подобные стихи, потому что этот размер, и этот ритм, и эта нехитрая очень рифма сплошь и рядом глагольная.

Ой! Любой может, а ты почему-то – нет! Как странно, правда?

Веллер объясняет, что гениальность Пушкина заключается в том, что он первым начал писать таким языком, каким другие «разговаривают» – и это, конечно, чудовищное упрощение, но его мы Веллеру простим. Потому что дальше – дальше создается впечатление, что Веллер сам отгрызает себе обе руки от невероятной, жгущей пердак и нутро писательской ревности, начинает с ногтей на некрасивых пальцах и заканчивает… да нигде не заканчивает, по сути.

У Пушкина, говорит Веллер, как будто не было отца, мамы, братьев и сестер – а если были, то предъявите стихи про них, голубчики! Ага, нет стихов! Значит, Пушкин плохой, сын, плохой брат, и сват плохой, и племянник, и муж. Только родился, а уже подлец.

У Пушкина и денег не было тоже. Пушкина «распределили» на работу в Молдавию, где Пушкин ничего не делал, потому что он глупый. Дорогой дядя Миша, объясни, кто на службе в канцеляриях в те годы чего-то делал? А то я что-то ничего не понимаю в предполагаемых пушкинских подвигах на карьерной чиновничьей лесенке.

Вообще получается, что это был немного такой скандальный молодой человек, любитель выпить, любитель сыграть, любитель пройтись по бабам. Еще он писал стихи. Вот, в сущности, и все, чем он занимался.

Ну да. Ага. И стишата писал, ну так, между делом. Как покакать сходить же, правда?

Дальше дядя Миша пересказывает нам сплетню о том, как Воронцов гостеприимно приютил Пушкина, а Пушкин за это благодарно обрюхатил его жену. Ну так, шпилечка между делом. Пушкин сбежал в Михайловское, где его никто особенно не любил, «и редко-редко, раза два-три, к нему приезжали друзья». Чего мелочиться, дядя Миша, вообще не было у Пушкина друзей-товарищей! Одни дети-маугли в квартирах-помойках.

А, ну да. Это Веллер скажет тоже: с Пушкиным никто не хотел водиться, кроме серийного убийцы («убил на дуэлях 12 человек!»), «шулера, мошенника, бродяги, человека деклассированного» Толстого-Американца. «Ну, потому что остальные как-то не очень хотели с ним общаться, потому что человек он был ветреный, вспыльчивый, и в сущности полагали его пустым».

Ей-богу, я на этом месте даже перестала злиться и расхохоталась в голос. Сейчас пойду и выкину, короче, всю переписку Пушкина с лицейской братией, с декабристами, всю журнальную полемику и воспоминания. Не было этого, братцы! Все! Раз Веллер сказал, значит, так и положим: у Пушкина в друзьях водился один несчастный маньяк и убивец, полубомж и извращуга.

Ой, дядя Миша, дядя Миша…

Ну а пока все просто: «через какое-то время по усадьбе [в Михайловском – А.С.] стали бегать дети, слегка похожие на Пушкина, и иногда их продавали, потому что было крепостное право». «Мы не будем говорить, что великий поэт торговал своими детьми» – не будем говорить, потому что, по сути, мы это только что сказали, да? Про барышню-крестьянку, которая обдирала Пушкина как липку даже после смерти ребенка, Веллер ничего не слыхал.
К середине лекции дядя Миша взогнал свою ненависть по самое не могу. С тридцать седьмой странички и дальше на меня прям брызжет вонючая старческая слюна:

…он был развратник, он был игрок, он был голодранец, он был человек ненадежный, и ценность он имел только как все-таки известный талантливый поэт, ну куда же денешься, и по отзывам хороший любовник, хотя очень неверный, и верность там отсутствовала в принципе. Вот, собственно, и все достоинства, а что же еще?..

Погоди, погоди, дядя Миша, а как же неуемный половой темперамент? Как же десятки детей, которых Пушкин продавал? Ты чего?

Еще Анна Керн заехала, но то, что в поэзии называется «Я помню чудное мгновенье», в истории болезни называется «беспорядочные половые связи» и вело к многократному лечению от гонореи.

Не гонореи, а сифилиса – для человека, которому никто не дает, разницы нет, а для медика все-таки есть. Про сифилис Пушкина, который и правда был, не написал только ленивый. Пусть этим ленивым буду я, хорошо?

Только вот все эти грязные штуки касаются ранней молодости Пушкина, когда он отчаянно влюблялся в знатных и красивых теток, а удовлетворять потребности приходилось с девками в борделях. Это, вообще-то, норма и для того времени, и для поэтов вообще (почитайте биографию того же Бродского, который замещал теток, в которых был безответно влюблен, просто похожими внешне).

Он был принят государем. И государь сказал ему знаменитую фразу: «Отныне, Пушкин, я буду сам твоим цензором». И Пушкин выходил из царского кабинета со слезами умиления на глазах. Ну, короче, царь ему протежировал, и это облегчало петербургскую жизнь.

Декабристов в мире дядюшки Веллера не существует вообще, это я уже поняла. И разговор после их казни, соответственно, превращает Пушкина из гордого друга, умом и талантом которого Николай, на минуточку, искренне восхищался, в лизоблюда с какими-то, блять, слезами умиления на глазах. Аж камера-юнкера выслужил: «в общем голодранец, который ничего…» Тут дядя Миша запинается от злобы, потому что факты не стыкуются: если лизоблюдничал, то почему только камер-юнкер? А если бесконечно делал детей и не знал собственных мамку-папку, то какое ему место тогда при дворе?

А, вот зачем. Затем, чтобы появился в этой лекции, отменно длинной, длинной, длинной, красивый и благородный юноша Дантес. Между прочим, кричит дядюшка Веллер, Пушкин и Дантес были близкими родственниками! Женаты аж на родных сестрах!

О том, как получилась эта коллизия – что французскому полупедику вдруг понадобилось жениться на обедневшей русской девочке – дядя Миша итальянскому слушателю, конечно, не расскажет.

И вот сестры рыдали друг у друга на груди, не зная, как заставить Александра отказаться от дуэли! Потому что Дантес драться не хотел: во-первых, это его родственник, а во-вторых, Пушкин все жизнь тренировался в стрельбе. Человек маленький, физически слабый, самолюбивый, преуспеть в фехтовании ему не светило, он укреплял руку – он то ходил с железной палкой, то занимался чем-то вроде гантелей, то брал уроки стрельбы, то тренировался в прицеливании.

Сестры рыдают! Дантес рыдает! Пушкин рыдает пуще других, потому что его – человека, который страстно любил бокс и первым в России начал выписывать учебники по боксу; человека, который на дуэлях ел вишенки и благодушно смеялся; вот его-то болван дядя Миша Веллер изображает чем-то вроде Саши Белого из «Бригады». Ухх, убивец с кастетом!

Обознался ты опять.
А бедный Дантес, говорит Веллер, стрелял плохо. «И престарелый отец Дантеса приезжал из Франции, и валялся у Пушкина в ногах» – на полном серьезе говорит сказочник дядя Миша. Вероятно, валялся в ногах Геккерен не иначе как рассматривая пушкинскую ширинку. А Пушкин все не хотел и не хотел уступать, бессердечный, жестокий мудак Пушкин, ай-яй-яй!

И никаких тебе подметных писем. И никакой травли. Никакого ордена рогоносцев и предательства ангельской Натали.

Менее известно, что поскольку за Пушкиным оставалось право второго выстрела, то он устроился на земле поудобнее, прицелился и раздробил пулей Дантесу кисть правой руки, в которой он держал пистолет, каковой рукой с пистолетом прикрывал по праву дуэли этого времени свой правый бок, развернувшись боком к противнику, чтоб меньше пострадать. Все свою остальную жизнь Дантес доживал с искалеченной рукой.

Бедный Жоржик! Может быть, дядя Миша, на гонорар с этой книжки и с этих лекций надо было организовать какой-нибудь фонд имени Дантесика? Или просто пожертвовать бедным пострадавшим французикам? Извиниться перед ними за непутевого мерзкого Сашку?

«Вещи надо видеть в их истинном свете», – поучает нас дядя Миша, навалив эту кучу вранья, грязнейших сплетен, выдав отрыжку переиначенных фактов, плавающих в желчи настоящей завистливой ненависти. «Нет никакого номера первого!» – визжит Веллер. Все это ерунда, миф, социальный конструкт!

Дальше пизду по кочкам несет уже безо всяких остановок: а вот Лермонтов? А вот Гоголь? Это же не смешно, откройте глаза, совсем не смешно! Читать Гоголя очень тяжело, очень! А Достоевского вы видели вообще? Какая там прелесть? Какая стилистика? Он вообще педофил, вы в курсе?

Впереди нас ждут еще сотни страниц охуительных историй.

Что вам еще сказать, братцы? Чем сердце успокоить?

Про эту книжку я узнала году эдак в двенадцатом в университете. Училась у нас такая телочка с неприличным именем, ходила в кожаных сарафанах на голое тело и красила глаза круговой черной обводкой, аки панда. Панда принесла творение Веллера преподавательнице стиховедения, древней-предревней, ехидной-преехидной, похожей на печеное ленивое яблочко, с тонюсеньким голосочком. Принесла и очень восхищалась, дала почитать на неделю.

«Что я могу сказать? – начала дребезжать наша дорогая Наденька на следующей паре. – Ничего не могу. Только вот мне показалось… Показалось, что твоему Веллеру, детка, как мужчине очень далеко до Пушкина. Да и как литератор очень уж слаб на передок, прости, дорогая моя». И книжку брезгливо возвернула взад, посоветовав кожаному сарафану почитать хотя бы Лотмана.

Лотмана она не прочитала. Пошла учить китайцев русскому да проповедовать бесполезность всякого литературоведения, раз такие плохие люди у нас затесались в гениях. До сих пор кого-то там поучает в деревне, гордится.

Вот, дамы и господа, что старые болваны с людьми-то делают.
Рисунок на обложке: Светлана Кожаринова